домашняя страница литературного клуба о сети участники сообщества события сети FAQ
входрегистрация


"Вика Чембарцева"

Вика Чембарцева

  (писатель, Кишинев)

 

контакты       события сайта

кто в сетипосты

как создать сеть контактов с журналистами, СМИ, читателями
















администратор социальной сети для журналистов
редакция социальной сети для журналистов


viriloriтекстыпроза


 

Пророк из спального района

(начало)

В 

Моя неудавшаяся иммиграция, а точнее – репатриация, в своё время оставила мне в награду за трудолюбие и прилежность увесистую стопку разного рода дипломов и счастливое избавление от учёбы в медицинском училище. И если дипломы, при всей мрачности своих расцветок и моей нелюбви к приобретенным профессиям, всё же придают уверенность в том, что в чёрный день я всегда смогу честно заработать на хлеб, то неоконченное среднее медицинское образование всякий раз вызывает у меня улыбку облегчения.

Начать с того, что и вообще-то моя медицина была экспромтом в ответ на мамины сетования о том, что «с такими высокими оценками в аттестате преступно упускать время, отчаиваясь из-за неудачи при поступлении в университет». И чтобы не терять год,В  я скоропостижно на «отлично» сдала все вступительные экзамены на сестринское отделение городского медучилища.

В течение последующих полутора месяцев мои новоприобретённые коллеги – будущие медбратья и сёстры, в тесном контакте с будущими фельдшерами, трудились на благо родины.В  Днём ониВ  наполняли корзины виноградом.В  А вечерами, опустошая бутылки того же винограда уже в несколько иной вещественной субстанции - тщательно испытывали прочность пружин колхозных кроватей на предмет парных колебаний сдвоенных физических тел…В  Мои же околомедицинские занятия в этот период сводились к ежедневному перемыванию лабораторных пробирок и перетаскиванию книг училищной библиотеки в новое помещение.В  От колхоза я была освобождена. Неподходящее для садовых работ здоровье и две бутылки коньяка, вкупе с большущей коробкой дефицитных конфет оказались весомой причиной для этого.

Когда к концу ноября стало известно, что разрешение на выезд на историческую родину нам подписали, я с чистой совестью перестала ходить на лекции. Окончить училище до отъезда я всё равно не успела бы, а зря тратить время на нелюбимую и без того медицину, показалось лишним. Нужно было срочно приобретать полезную профессию, которая бы дала возможность прожить ТАМ без особых знаний языка хотя бы в первое время. Не тратя силы на изобретение велосипеда, я,В  по проложенной прежними отъезжающими дорожке, пошла на курсы парикмахеров-косметологов-массажистов.

А к февралю стало ясно, что пачка дипломов может пригодиться не на благо процветания родной и далёкой солнечной Греции, а как раз для того, чтобы не умереть с голоду в солнечной же Молдавии. Курсы были окончены, учёбы не было, работы тоже, деньги заканчивались и «уже никто никуда не ехал». Разрешение на выезд, демонстративно разорванное по семейным обстоятельствам, аккуратной кучкой было выброшено в контейнер мусоропровода…

Спустя некоторое время, по сумасшедшему блату, меня устроили в элитный парикмахерский салон в Центре города. Впрочем, «устроили», звучит несколько неточно. Тучная немолодая, но весьма ухоженная дама, хозяйка заведения - Бася Абрамовна – взяла меня с условием оплаты двухмесячных курсов маникюрш с тем, чтобы по их окончании закрепить за мной место. «А со временем - кто знает - перейдёшь в парикмахеры. Это всё же элитный салон, а не хухры-мухры, и место здесь стоит того, чтобы его подождать без отрыва от производства. Ты должна быть благодарна мне за этот жест». И я с несколько удручающей от озвучивания суммы благодарностью, внесла аванс за курсы, официально выйдя на работу маникюршей немыслимо низкого разряда.

К концу первых двух недель многочасовых наблюдений за шустрыми движениями рук моей наставницы Светки, я уже вполне могла самостоятельно работать. Чем Светка и не преминула воспользоваться. Она посадила меня на клиентуру. Забирая выручку вместе с оставленнымиВ  мне чаевыми и получая ещё полтора месяца надбавку за моё «обучение», Светка весьма прибыльно совмещала работу здесь, с работой ещё в одном салоне.В  В конце концов, набрав там себе клиентуру во время моих «обучений» у Абрамовны, Светка благополучно свалила в новый салон, освободив мне законное место. И тут встал вопрос о том, что весь инструмент и парфюмерия, оказывается, «должны приобретаться и оплачиваться мастером самостоятельно». Это был удар под дых. Два оплаченных месяца учёбы, из которых я могла бы заработать хоть на чаевых, не будь Светка такой меркантильной, теперь затягивали на шее петлю вынужденного безденежья ещё туже. Одолжив у знакомых энную сумму до лучших времён, я купила два новеньких набора инструментов, которые теперь нужно было на какие-то средства ещё заточить для работы.

Думаю, что в те времена, из так или иначе причастных к быткомбинату мастеров, Йоську-точильщика в этом городе не знали только слепоглухонемые. Это было время, когда счастливыми обладателями самозатачивающихся инструментов были либо пассии малиновопиджачных деляг, либо особо приближённые к интуристовской публике. К сожалению, или к счастью - я не относилась ни к первым, ни ко вторым. Мои маникюрные инструменты были выпущены каким-то белорусским ООО, и в первозданном их виде ими можно было, в лучшем случае, безуспешно кромсать толстую ветку берёзы, в худшем – измучить нецензурной надписью парковую скамейку. И снова одолжившись у своих терпеливых знакомых, я впервые поехала к Йоське…

Автобус на остановке пришлось ждать довольно долго. Он задерживался – движение в Центре было перекрыто из-за митингов. Национальный Фронт собирал на Площади не только ратующих за возрождение языка, но и просто постсоветских безработных, вынужденно обладавших массой свободного времени для пребывания на свежем воздухе .

Было начало мая. Пыльный город задыхался от разлитой в воздухе ненависти и неожиданно наступившей жары. На перекрестье двух улиц велись дорожные работы. И к невыносимой духоте добавлялся густой тошнотворный запах горячего битума. Измождённые потные лица рабочих, утираемые тыльной стороной рук, то и дело обращались к небу, словно в немой молитве прося оттуда долгожданного живительного спасения …

Дурманным наваждением цвела сирень. Размётанный вдоль тротуара тополиный пух грязными клочьями напоминал надёрганную из больничных матрацев свалявшуюся вату, навевая мысли о том, что общество неизлечимо, и все мы – пациенты одной огромной лечебницы для душевнобольных. Наконец приехавший автобус отвлёк меня от мыслей о человеческой глупости, сводящей право на проживание в этом государстве к языковому и национальному различию. Опустившись на рыжее драное сидение «Икаруса», я задремала, приникнув головой к разогретому на солнце стеклу…

Из сонного ступора меня вывел громкий хлопок раскрывшихся дверей и орущий над ухом гундосый голосВ  контролёрши – «Коне-е-чна-а-а-я-я!»

Я вышла из автобуса. Передо мной распростёрся серый городской стоунхендж симметрично расположенных типовых высоток спального района. Довольно долго проплутав среди унылых, похожих друг на друга домов, я, наконец, нашла нужный мне номер. Поднявшись на один пролёт, я без труда опознала дверь места назначения. Координаты точильщика мне дала Алка -В  педикюрша, работавшая со мной у Абрамовны.

- Так, слушай, вот адрес, только номер квартиры я не помню, но ты её найдёшь сразу – первый этаж, дверь обшарпанная и на стене написано «Ёська жид трындуй в Израиль». Не ошибёшься. Звони в звонок долго. Он глуховат, но иногда, собака, слышит лучше, чем нужно. Если не будет открывать, обойди дом и стучи в окно кухни – увидишь там, оно самое грязное. Только близко не подходи. Он из окна мочу выливает, у него слив в унитазе не работает. Там вонища такая, трындец! Соседи ругаются, а что с него возьмёшь,В  – хохотнула Алка, покручивая пальцем у виска,В  - шлёпнутый на всю голову. Ещё он любит иногда сесть на своего конька – трындеть всякую муть о божьих тварях. Ага, как же! Сам та ещё тварь…божья. Сдачи никогда, сволота, не даст. Денег авансом ему не плати! Он потом скажет, что не помнит ни о каком авансе. И вообще – это верный признак – сапожникам и точильщикам денег вперёд не давать. Или в запой уйдут – ищи их потом - или инструмент ломается. Точняк! Йоська вообще мастер исключительный! У него точит инструменты для операций отделение глазной хирургии из Республиканской больницы. Единственный в городе мастер такого уровня. Серьёзно! У них операции по четвергам, так утром в среду за ним приезжает такая белая волга с длинным кузовом и белыми занавесочками на окошках. Забирают его, везут в больницу – там у него есть специальное место под работу. А несколько часов спустя, привозят на этой же машине обратно. Вся эта тряхомудь из-за того, что Йоська-зараза, совершенно непунктуальный. Он может инструменты взять, назначить время, а сам потом или двери не откроет, или из дома уйдёт. И всё – трындец – пиши пропало. А у них же там не фигли-мигли – эта, как её - офтальмоло-о-гия, - Алка тянула это сложное для неё слово с особым усердием. – Ты в этот раз езжай сама, а потом я с тобой поеду, мне как раз тоже уже нужно подправить кусачки, да и ножнички новые я бы у него купила. Он их у глазников этих и берёт. Списанные. Для операций они уже не годятся – слишком толстые и короткие от частых заточек становятся. А в нашем деле глазные ножнички как раз самое оно, блин…

К оговоренной Алкой надписи на стене, видимо, добавилось ещё несколько свежих.В  Впрочем, содержание их было примерно того же глубоко-философского направления, из чего стало ясно, что нужная дверь - передо мной.В  Я нажала кнопку звонка и долго, неотрывно, как советовала Алка,В  держала её. Наконец, дверь открылась будто бы сама, и в проёме я увидела удаляющуюся от меня сутулую спину в байковой клетчатой рубашке неопределённого цвета. За этой дверью силуэт хозяина был первым и, пожалуй, последним, что я могла осмысленно отнести к какой-либо упорядоченной категории.
- Запри дверь - накинь щеколду, - прокричала мне спина.

***

Судя по типовому расположению, квартира была однокомнатной. Но квартирой ЭТО было назвать невозможно! Хаос, бардак, бедлам и Авгиевы конюшни – были бы слишком смягчённым сравнением с тем, что находилось за раскрытой передо мной дверью. «Что же она об этом ничего мне не сказала?! Трындец…» - моментально пронеслось в моей испытавшей чистоплюйский шок, голове. Узенький проход от входной двери вёл, видимо, на кухню. Почему узенький? Потому что по сторонам, по стенам и даже на потолке, было навалено, приколочено, развешено, пристроено и присобачено невероятное количество совершенно несопоставимых вещей и предметов. А протиснуться к тому, что называлось кухней – куда ушел хозяин, и судя по гулу точильного станка, должна была проследовать я – возможно было только сильно изловчившись, и то и дело выгибаясь в разные стороны на ходу. В так называемой кухне было три свободных островка, на которых можно было стоять и очень условно сидеть. Первый - место перед точильным станком, где сидел сам Иосиф.В  Ещё одно место, где стоял пустой, сомнительно серого цвета, шаткий кухонный табурет с четырьмя разными ножками, видимо, произведенными разными мебельными предприятиями нашей бывшей нерушимой страны и служившими в разное время разным хозяевам. И третье место – деревянный венский стул с гнутой спинкой и прикрывавшей его сиденье засаленной, неопределённой формы и цвета подушкой.

- Садись. Сейчас я закончу, и покажешь мне свой инструмент, - громко сказал мастер, делая в слове «инструмент» ударение на У. Вообще вся его речь сочно расцвечиваласьВ  неожиданно неправильными ударениями. - Не-не-не!!!В  - предотвратил он мою попытку усесться на мягкое. - Только не на стул! Стул – это для Моше-нищенького. Он скоро придёт. Садись на тубарет.

Я села и стала осматриваться, в непроходящем зрительном нокауте отложив изучение внешности самого хозяина на более позднее время.

Широкое – во всю стену - грязнейшее окно было забрано толстыми прутьями металлической решётки, некогда выкрашенной во что-то напоминавшее цветом зелёную масляную краску. Причём, решетка, вопреки общепринятой логике, была установлена не снаружи, а внутри помещения. «Шоб не спёрли! А то – спилят и унесут!» - как позже объяснил мне хозяин. Вдоль одной из стен тянулся ряд из четырёх закопченных газовых плит, разной степени некондиционности. На одной из них неровно трепетало синевато-оранжевое пламя горелки. Поверхности остальных трёх были под потолок завалены коробками, ящиками, банками, книжками и стопками разъезжающихся газет. В более низких местах конструкцию венчали пять разнокалиберных будильников, маленькая двухконфорочная электроплита, горшок с бледной, но ещё живой тщедушной геранью, решётка от мангала, смотанные в огромный змеящийся моток капроновые колготки, два полуразобранных радиоприёмника ВЭФ, сломанные лопасти от вентилятора, старинный потёртый кожаный ридикюль с алчно раскрытым грязным атласным нутром, выбивалка для ковров, пустой запылённый аквариум с разбитой стенкой, рыболовный садок, пара огромных резиновых сапог, невообразимое количество галош, вставленных друг в друга и напоминавших чёрный хитиновый панцирь гигантской лакированной улитки, начатая булка серого хлеба и покрытая жирным слоем сажи кастрюля, с торчащей из неё ручкой половника. Вторая стена представляла собой встроенный деревянный стеллаж. НаВ  нём, до самого потолка, был навален подобный же мусор. Но тут, всё же, просматривался ненавязчивый оттенок логики в заполнении.В  Ёмкости. То тут, то там на стеллаж были втиснуты разнокалиберные железные банки из-под индийского кофе и монпансье, коробки от чая со слоном, консервныеВ  и пузатые стеклянные банки и баночки разных сортов и мастей. У третьей стены стояли две стиральных машинки. Одна – ведро с пропеллером - круглая, бочкообразная с двумя валиками для выжимания белья. Вторая - угловатая полуавтоматическая «Аурика» местного производства. На них стояли три телевизора. Один - без корпуса, с торчащим вперёд обтекаемым серо-стальным моноклем угасшего кинескопа. Второй – мигающий бегущей рябью полосВ  - маленький с отсутствующими ручками переключения каналов. И третий – допотопныйВ  монстр - орущий свои дикие лозунги чёрно-белой толпой сегодняшних площадных манифестантов. В самый угол была зажата видавшая виды грязная раковина, с кирпично-ржавыми разводами и одиноким, торчащим тощей гусиной шеей краном. Выглядывающие кое-где из-за залежей всего этого барахла редкие фрагменты стен, были меланхоличного дымчато-серого цвета. Впрочем, как и потолок, приятно ласкавший взор своей невообразимой - именно здесь - девственной пустотой. «Халоймис» - неожиданно всплыло словечко, часто произносимое нашей соседкой Шуркой, и как нельзя лучше определявшее то место, в котором я сейчас находилась.

В тот момент, когда я была совсем уже близка к эмоциональному коллапсу, гул станка неожиданно оборвался, и громкий голос, перекрывая выкрики из телевизора, произнёс:
- Ну, показывай свои поделки. Что там точить нужно?

Чуть сдвинув в сторону примотанную изолентой к станку настольную лампу и опустив толстолинзые очки на кончик носа, на меня смотрел неопределённого возраста мужчина. Ему с одинаковой вероятностью могло быть как сорок, так и семьдесят. Я протянула ему свёрток с чудесными слесарными произведениями белорусского ООО.
- Гавно, - коротко констатировал мужчина.

Из носа его торчали два пучка седых волос, и казалось, они шевелятся от сквознячка звуков, производимых губами. Пегая всклокоченная шевелюра приподнималась над засаленным воротом рубашки и спускалась на большие уши, из которых тоже высовывались серебристые мохнатые кусты. Невыразительный рот, окруженный находящим на щёки и кадык серым лесом щетины, сжимался в узкую полоску после каждого произнесённого предложения.
- Где ты работаешь?
- В салоне, в Центре, возле новой пиццерии.
- А, ясно. У этой – Белы Бромберг.
- Не у Белы, у Баси Абрамовны.
- Какая разница! Бромберг-шмомберг, всё равно вам инструмент не дают и платят, как кот накакал.
- Наплакал…
- Что?
- Кот наплакал – так верно говорить.
- А! Ну да, только разницы нет. Всё равно – гамно платят.

Я смущённо пожала плечами, начиная проявлять нетерпение.
- Оставишь. Придёшь дня через два. Стоить будет дорого, потому что первая обработка, а инструмент дерьмовый.
- Ой, я через пару дней не могу! Мне один комплект хотя бы сегодня нужен! У меня работа со второй смены, я специально к вам пораньше приехала.
- Пораньше!.. Посмотри на время!
- Автобуса долго не было, - еле слышно пробормотала я.
- А! Ясно. Это из-за митинга в городе. Да?
- Наверное.
- Ладно, так и быть, стрекоза, один комплект сточу тебе сейчас. Но это будет ещё чуть-чуть дороже. Расценки знаешь?
- Да, мне говорили. Я согласна. В 
- Ну, тогда жди.
- Ой, я можно мне руки помыть?
- Туалет налево. Если хочешь писать – садись на ведро. Если какать – делай на газеты – там, на тумбе лежат, потом выкинешь в мусорку. Унитаз не работает.
- Нет, что вы, я только руки помыть,В  - поспешно заверила я, заливаясь румянцем.
- Ну, дело житейское. Все мы твари божьи. Жрём, а потом срём. Что тут такого.

Он принялся за работу и в этот момент в дверь позвонили. Он никак не отреагировал на звук, продолжая точить первую пару ножниц.
- Иосиф, - потрясла я его за плечо, - Иосиф, там звонят в дверь.

Он на мгновение отвёл руки от станка и в чуть стихшем гудении, прокричал мне:
- Это Моше-нищенький. Иди, открой ему.

Я протиснулась между коридорными завалами и откинула щеколду дверного замка. На пороге стоял маленький тщедушный человечек. Росту в нём было, как в первокласснике. Облачён он был в широкий, болтавшийся на плечах и ниже колен чёрный пиджак, стянутые на поясе верёвкой, широкие же брюки и непонятной формы останки фетровой шляпы, с надорванными полями. За спиной его свисала набитая чем-то торба, завязанная переброшенным через плечо кожаным ремнём с пряжкой. Он заискивающе поклонился, ожидая, когда я посторонюсь, чтобы пропустить его. Я поспешно захлопнула входную дверь и совершила обратный переход на кухню.
- Садись, - кивнул нищему точильщик.

Нищий сел на венский стул, растянул на торбе ремень и, достав оттуда батон белого душистого хлеба, начал медленно есть, прикрыв глаза.
- Сейчас уснёт. Сегодня пустой день. Вторник. К началу недели в бане народа нет – ещё не успели запачкаться. Автобусов меньше стало из-за митингов. Вот он и приходит в обед домой.
- Иосиф…
- Ну что ты заладила – Иосиф- Иосиф! Дядя Йося меня зови. Понятно? А то - Йосиф-шмосиф!
- Дядя Йося, а кто он?
- Моше? Моше - городской нищий. Сколько лет живу в этом городе, Моше-нищенький всегда работал на пятачке между городской баней, синагогой и остановкой пригородных автобусов. Он, старый хрыч, наверняка богат, как Крёз, но жмот последний… Да ты не бойся, он ни хрена не слышит вообще. Он глухонемой от рождения. А может и врёт. Кто его знает. Только я от него не слышал, чтобы он хоть что-то членораздельное мог выговорить. Мэкает и бэкает, как козёл.

Я покосилась на доедавшего батон человечка, так и сидящего с закрытыми глазами иВ  чуть кивающего головой в меланхолическом ступоре.
- О, эти нищие такие проныры и хитрюги! Они только делаются себе добренькими и жалкими. На самом деле это целая мафия. Таких богатеев, как наши нищие не сыскать среди этих, нынешних, на вишнёвых девятках. Когда я был ещё мальчик - давно, до войны - в нашем городе хоронили одного бывшего нищего. О, что это были за похороны! Всем похоронам похороны! Сколько народу приехало! А как плакали плакальщицы! Что ты! Люди приехали из Бельц, из Одессы, из Киева, Каменки и Жмеренки и ещё чёрт-те откуда. Ведь это хоронили самого Рубинчика! Рубинчика - нищенького с соборной паперти. Ты знаешь, ведь его дети жили в Америке! То есть это они потом стали жить в Америке, когда он собрался и отправил их к чёртовой матери - подальше от погромов и советской власти. Да…так они не приехали, потому что знали, что их могут больше не выпустить назад. Но они прислали в Одессу, из Америки, пароходом через Румынию и гроб и такой чудесный венок, каких тут можно было бы свободно подарить кому-нибудь на свадьбу. Я думаю, лёжа в таком гробу, покойный был счастлив и горд за своих детей. И ты знаешь, на чём он зарабатывал в своём нищенстве? Э, что ты знаешь! Этот Рубинчик был ещё тот жук. Он сидел себе на паперти у собора всю свою жизнь и просил у прихожанок всего копеечку, а в благодарность, натирал им тряпочкой золотые колечки. Чтоб блестели ярче. И что ты скажешь - в чём тут вся мулька? В том, что тряпочка у него была непростая. Шершавая такая тряпочка, с вплетёнными в неё стальными тончайшими нитями. Он тряпочкой колечко протрёт, и тихонечко стряхнёт её в жестяночку. Так за годы золотой песочек и настряхивал. Много золотого песочка. Очень много. В слиточки потом отлитого. Вот тебе и нищенький. Правда сидел он, бедный, и в морозы лютые и в душное летнее пекло,В  и в снег и в дождь. Как говорится, на Бога надейся, а сам не плошай. Но и помогал потом многим. Деньги одалживал без процента, всегда по первому требованию и, не оговаривая сроков. А обмануть его никто не решался – хороший был человек. Помню, мама говорила, что мою старшую сестрицу – Кларку - он спас, одолжив нам денег на доктора и больницу, когда та от тифа умирала уже. Вот так вот. Вот тебе и Рубинчик-шмубинчик. Его похоронили на том еврейском кладбище, что уже много лет, как закрыто и на месте которого теперь строят детский сад. Хорошенькое место для детей! И вот каким местом думали, когда решали там сад детишкам строить! И бог бы с ним, с кладбищем – весь мир, одно сплошное кладбище. Но дети, дети! Они будут рыться своими паршивыми лопатками и откапывать бедные рубинчиковы кости…В  А Моше-нищенький всю жизнь между баней и синагогой. У синагоги нынче не очень подают, да и в баню люди ходить меньше стали. Он тоже - старая кляча – наверное, где-то в подкладке своего лапсердака прячет золото – даром, что не снимает его никогда. Да только идти ему некуда. Он, бедненький, сирота. Дом разрушился ещё в то, давнишнее сильное землетрясение. Приживался у каких-то дальних родственников в сарае, да они несколько лет назад уехали в Израиль, дом продали, а новые хозяева его выгнали. Там моя сестрица жила во дворе, пока тоже не подалась на историческую родину. Вот я и взял его к себе. Хоть и жулики эти нищие, а тоже ведь – божья тварь – хочет тепла, заботы и человеческого участия. Вот и живёт у меня тут на стуле. А ночью спит на матраце в коридоре. Он тихий – глухонемой же. Да и мне веселее, хоть и молчит, как истукан проклятый.

Всё это время дядя Йося продолжал затачивать мой корявый инструмент, постепенно придавая ему более благородный вид и превращая бесполезный кусок металла в высококлассное орудие труда.В  Моше-нищенький, доев свой насущный хлеб, мирно посапывал горбатым носом, чуть пофыркивал и периодически приоткрывал свои полные неизбывной вселенской тоски глаза.
- Ну, вот, Стрекоза, держи. Готово. Нужно будет немного разработать. Пощёлкай кусачками в пальчиках – они привыкнут к твоей руке, а рука привыкнет к ним. Так и полюбят друг друга, так и сработаются. Всё в этом мире от любви и во имя её, проклятой… Всё, давай деньги и иди к чёртовой матери. За вторым набором приходи дня через два, не раньше.
- Вот, возьмите. Спасибо, – протянула я ему купюру, составлявшую ровно треть от моей будущей зарплаты.
- Сдачи нет, - поспешно сообщил мне Йоська.
- Оставьте, оставьте, что вы, - комкая стыдливо слова, протараторила я, в душе посетовав на свою бесхитростность и забывчивость – Алка же предупреждала о сдаче.
- Ну, всё, шуруй, чудо. Я потом двери сам закрою.

***

Через два дня приехать за инструментами у меня не получилось, и я после второй смены поехала к Йоське вечером третьего дня. Дорога занимала около часа. Автобус, забитый возвращавшимися с работы людьми, привычно благоухал винными парами и потом. Зайдя в нужный подъезд, я несколько раз сильно вдавила наманикюренным ногтем кнопку звонка. Безрезультатно. Постояла, прислушалась. Потом обошла дом вокруг и, отыскав по нестерпимой вони вокруг и грязным, давно немытым стёклам нужное окно, долго тарабанила в него. С тем же успехом... С нарастающим нетерпением снова обошла дом, и снова упёрла палец в белую пуговицу звонка. За дверью послышалось какое-то ворочание. Всё стихло. Я засомневалась, так напряжённо прислушиваясь,В  что мне показался галлюцинацией прежний звук. Снова ничего… Решив ещё немного подождать, я вышла из подъезда и присела на облупившуюся, татуированную местным хулиганьём скамейку. Посидела некоторое время, болтая ногами по пыли, как девочка-подросток. Солнце уже село, и дневное тепло начала обволакивать вечерняя прохлада. Где-то в траве зажурчал свою песенку сверчок…В  Я решила ещё раз сходить и постучать в окно. Инструмент мне нужен был кровь из носа! Намечалась проверка, и по правилам, у каждого мастера как минимум один из комплектов должен был постоянно находиться в дезрастворе, а второй – в работе. Я звучно заколотила в окно, сопровождая свои ударные партии настойчивым соло:

- Йося, откройте! Йося, я пришла за инструментом. Вы обещали на вчера, но я не смогла. А завтра у меня проверка и мне срочно нужен второй комплект! Йо-о-с-я-а! Ну, пожалуйста! Я же слышала, что вы дома. Я вам деньги привезла, - неуверенно вставила я последний аргумент, который, казалось, должен был умилостивить моего мучителя.
И за окном, таки, послышалось приглушённое:
- Марш отсюда! Чего ты орёшь! Приходи послезавтра. Сегодня не дам ничего. Иди отсюда!
- Ну, дядя Йося! Меня же с работы уволят! Пожалуйста, прошу вас, - жалобно и почти плача заныла я.
- Я сказал нет! Не сегодня. Через два дня. Всё! Шаббат!

Заоконная тишина снова стала непроницаемой. И поняв, что дальнейшее упорствование бесполезно, я уныло поплелась к остановке. Предстоял такой же долгий путь домой в полупустом, с накрепко въевшимся запахом рабочего люда автобусе.

Сейчас, по прошествии стольких лет, я понимаю, что точильщик-Йоська, при всей своей скупости, шумном несговорчивом характере, взбалмошности и случавшемся сквернословии, чтил и соблюдал заветы Господа Своего. А тогда это незнакомое слово, коротко брошенное сквозь закрытые окна, имело для меня только одно значение - «шабаш», дел нет, разговор окончен…

***

Следующий свой визит к Йоське я совместила со свиданием с молодым человеком. Мне снова позарез нужны были инструменты, а у молодого человека оказалась уйма свободного времени и сильное желание проводить его рядом со мной.

В подъезде добавилась ещё пара-тройка настенных творений, живо повествующих о том, что сделают с хозяином квартиры, если он не проследует ранее предложенным ему маршрутом. Знакомая дверь была ободрана и прилично обуглена.В  И, казалось, её нестерпимо тошнит на посетителей клочьями изрезанного, уцелевшего после поджога дерматина.В  Стойкий запах гари, вперемешку с подъездными ароматами, заставил меня зажать нос. Дверь, на удивление, открылась сразу. Моше-нищенький кивнул и прикрыл глаза, давая понять, что мы можем войти. К обычной обстановке прихожей добавилась весьма приличная куча высыпанных в углу коровьих рогов, от которых шла нестерпимая вонь. Раздавшееся откуда-то сверху воркование принудило поискать глазами источник. ИзВ  подвешенного под самым потолком чугунного походного котелка высовывались две кивающие и часто мигающие голубиные головки. Птицы перебирали лапками. Это влекло за собой раскачивание котелка и скребущие звуки. Мы переглянулись, и парень подавил в себе готовый сорваться смешок.

Моше-нищенький не стал провожать нас в кухню. Он улёгся на сомнительного вида подстилку у входа в комнату и, подперев щёку сложенными лодочкой ладонями, со вздохом закрыл глаза.
- Ну, кто там? Эй! Вы идёте уже, к чёртовой матери, или так и будете торчать там у дверей? А?

Мы прошли на кухню.
- А, Стрекоза! Твои ещё не готовы, придётся подождать. А это кто? Твой хахаль? Здоровый бугаина, ничего не скажешь! Смотри, какая бычачья шея! На нём пахать в поле можно.

Мы примостились вдвоём на шатком табурете, настроившись ждать, пока Йоська не закончит работу. Жуткая вонь и грязь всегда вызывали во мне желание пойти помыть руки. И хоть двери и ручки крана в ванной были не более стерильны, чем воздух и предметы всей этой квартиры, всё же мытьё рук приносило мне некое ощущение подобия чистоты.
- Я – руки помыть, дядь Йось.
- Если хочешь писать – садись на ведро, если…
- Нет! Я только помою руки, - поспешно предотвратила я его привычную фразочку, покосившись на парня.
- Смотри осторожно там. У меня там коза.

Немая сцена. «Ревизор». Мы переглянулись:
- У Вас там КТО?!
- Да, говорю ж – коза. Это на лето кружок юннатский закрыли, и дети разобрали всю живность по домам. Ну а кто же из родителей разрешит в квартире натуральную козу держать? Ну, значит, приволокли эти гаврики ту козу домой на верёвке, а мамаша как заорёт на них! Они в рёв, мол, что же делать, кружок уже закрыли и замок повесили, а Зойка – коза, то есть – хорошая, и они её любят. И вообще она умрёт теперь, если её на улице бросить – она на троллейбусы пугается. Мамаша ни в какую. Ну, я-то её понимаю – козу же ещё доить нужно и искать, где ей пастись, собаке… В общем, пришла ко мне делегация из сопляков, и рыдала тут в пять голосов, чтобы я взял Зойку к себе до августа, пока кружок снова не откроется. Ну что ты сделаешь? – я и взял. Правда, пастись я её не выпускаю. Они каждый день приносят ей свежую траву, а доиться она не доится почему-то, зараза. В квартире места самому не хватает, вот я её и пристроил в ванной. Божья тварь всё же. Жалко её оставить подыхать. Ну а заодно, они мне двух голубей притащили. Это, говорят, дядя Йося, вам, чтобы не скучно было. Скучно-шмучно! Они думают, я, к чёртовой матери, имею время на скучать! Э-э-эх! Взял и голубей. Тоже ж – тварь божья. Тоже любви и заботы требует.

Во время всего этого монолога мы с молодым человеком тряслись в безудержном смехе, зажимая попеременно друг дружке рты. В ванну мы, естественно, направились вместе – пропустить такое потрясающее зрелище было бы большим преступлением.

Посреди ванной комнаты, занимая собою практически всё скудное пространство, стояла белая, видимо давно нечёсаная, коза. Она была привязана за рога к стояковой трубе. На звук открываемой двери коза развернула к нам свою бородатую голову, уставилась тупыми красноватыми глазами и жалобно, протяжно заблеяла. Парень мой, уже не смущаясь ничего, корчился от смеха, периодически вытирая выкатывающиеся из глаз слёзы. Руки мне мыть расхотелось вовсе. Этому весьма поспособствовали и козий дух, и очевидная невозможность пробраться к крану иначе, как отодвинув козу в сторону. Как это осуществить, я не представляла. Поэтому свои гигиенические процедуры я решительно отменила. Мы вернулись в кухню, приноравливаясь и пристраиваясь на табуретке ближе друг к дружке, как два голубя в тесном котелке под потолком.
- Ну, что там, на Площади? Всё митингуют? – прокричал, не поднимая глаз от станка и не сбавляя оборотов, Йоська.
- Митингуют, - лениво протянул парень.
- Ну, ну… Идиоты! Они не понимают, что вся та ненависть и злоба, которой они плюются, рано или поздно, к чёртовой матери на их головы и свалится. Идиотины! Какая разница, кто есть кто! Вот вы кто? – обратился он к нам.
- Я – молдаванин.
- А я – гречанка.
- Ну, вот – дурачины бестолковые! Вы – люди! Или вы паспорта предъявляете перед тем, как в постель лечь? Особенно в темноте. И особенно, когда делаете детей.

Я залилась бордовым румянцем и жутко разозлилась на свою натуру за это телесное предательство.
- Или вашим детям будет разница, делали их молдаванским, еврейским, русским или каким другим инструментом. Если дитя рождается от любви, то оно счастливо уже одним этим. Ведь все мы – твари божьи, и все отмечены Его любовью. А эти придурки забывают о том, кто они. И забывают о том, Кто над ними… Э-э-эх! Я вот всю жизнь тут был Ёська-жид. Так теперь для этих, с площади, я стал русский! Ёксель-шмоксель - подвалило счастье на старости лет! Только как кидали люди друг вВ  друга камни раньше, так и будут кидать. А почему? Да потому что думают не о том, идиотины! А должны бы помнить: В 

О нас, о всех, о суете, о прахе,
О старости, о горести, о страхе,
О жалости, тщете, недоуменье,
О глазках умирающих детей... В 

- нараспев продекламировал Йоська.

- Это Додик Кнут написал. Наш, кишинёвский Додик. О том погроме, который в начале века тут был… Время идёт, а люди, к чёрту, остаются всё теми же. Брат убивает брата, плюют,В  ненавидят друг друга. Э-э-эх! Они похожи на дерущихся за кусок тухлого потроха собак. Только ещё более злые и кровожадные. Всегда будут лаяться и наступать на хвост тем, кто слабее и тем, кто отличается от других. Хоть за горбатый шнобель и картавость, хоть заВ  короткую ногу и уродливую рожу, а хотьВ  за белобрысость, лысость и конопатость. А вот теперь ещё новая мулька – за кириллицу. Ёксель-шмоксель! Да какая на хрен разница. Будто им не всё равно как писать! Да половине и вообще писать не надо – дай им работу, чтоб пожрать и погулять было на что, и всё у них будет как в Греции…В  Фанатики! Они, к чёртовой матери, всегда страшны. Ну, кинут им сейчас костьВ  – примут, на хрен,В  латиницу, сделают язык государственным, не будут брать на работу тех, кто его не знает. И всё. Амба! Какое-то время всё будет спокойно. Те, кому надо, уедут сами. Тех, кому не надо – пошлют подальше. АВ  другие – подмажутся под большинство. Рвать жопу на немецкий крест никто не будет.В  Подвиг Муси ПинкензонаМуся Пинкензон родился 5 декабря 1930, в Бельцах, Бессарабия — пионер-герой. В ноябре 1942 в Краснодарском крае семью Пинкензонов фашисты расстреляли как евреев.  Перед расстрелом Муся заиграл на скрипке «Интернационал». - которого, между прочим, кстати, считают молдаваном, потому что он родился в Бельцах – никому не нужен. Ни его скрипочку, ни его проклятый интернациональный «Интернационал» никто не услышит. Но кого щекочет чужое горе?! Э! – Йоска многозначительно поднял указательный палец, глядя на нас поверх очков. - То-то же… Пройдёт ещё лет двадцать и в этом городе всё повторится снова. Вот посмотрите. Русские-шмусские, евреи-шмевреи, греки-шмеки, молдаваны-шмолдаваныВ  - какая разница! Смысл этой жизни в любви. Мир – это любовь, и тогда каким бы ни был закат – рождение рассвета неизбежно! Все мы божьи твари! И каждый должен иметь право и любить, и жить, и потом быть похороненным, чёрт возьми, на том клочке земли, который он чувствует своей Родиной.

Мы сидели и молча слушали монолог этого растрёпанного пегого пророка, потрясённые неожиданной глубиной его суждений.

- Всё, держи, Стрекоза, готово, - он протянул мне свёрнутые в тряпицу инструменты. – Разработать не забудь. И, обязательно, с любовью.
Я протянула ему деньги.
- Сдачи нет, - воровато-поспешно сообщил мне Йоська, безоговорочно отметая всякие попытки возражения.
И на этот раз я почему-то не сетовала на то, что по привычной своей безалаберности забыла разменять деньги на купюры помельче.
- Тут у меня немножко пожаром пахнет, - смущаясь проронил Йоська, провожая нас к двери мимо сильно кашляющего во сне Моше. – Это чёртовы детишки ради веселья мне двери вчера подожгли. Так, немножко погорело. Потушили потом. Но запах вони чуть-чуть ещё остался.
Боже мой – запах вони чуть-чуть остался!!! Да чувствует, видит ли он вообще, в какой дыре живёт!..

- Да, персона-а-аж, - протянул мой ухажёр, приобняв меня за талию по пути к автобусной остановке. – Умный мужик, этот ваш Йоська-точильщик! Столько сразу противоречивых впечатлений вызывает! А ты заметила, как он процитировал Кнута? Интересно, откуда это всё в нём, а? Вроде простой работяга…и такой философ. Как думаешь?.. Стрекоза – неплохое имечко он тебе придумал.
- М-да…
Говорить не хотелось. Хотелось осмыслить всё то, что я увидела и услышала, общаясь с этим странным человеком…

В 







virilori

вернуться к комментируемому тексту ... Муси Пинкензона ...

Муся Пинкензон родился 5 декабря 1930, в Бельцах, Бессарабия — пионер-герой. В ноябре 1942 в Краснодарском крае семью Пинкензонов фашисты расстреляли как евреев. Перед расстрелом Муся заиграл на скрипке «Интернационал».
кто одобрил комментарий
(+0)
кому не понравился комментарий
(-0)
20:55 03.08.13
         ответить